Охота. Охота. Охота.
Лица стёрты багровым ветром,
сутки растянулись во всю длину ветра,
брошенное натощак слово рассекает наподобие древка,
стремление выпасть или же, наоборот, впасть
в сладкую зимнюю спячку, и давно непонятно,
я ли это стою, и несётся навстречу мне, или же
я, превращая окрестности в месиво глины, воды и листвы,
голову в плечи втянув — коченею в полёте,
пришибленный ливнем пейзаж оставляя невинному взгляду.

Сердца кровь моего говорит, что стучись не стучись,
навернулся слезой — сладко падать и знать, что уже навсегда;
абрикосовой косточкой, коркой арбузной не стыдно лежать
под сугробами дивных бледно-синих снегов.

И кричи не кричи, дай мне руку — мне лапу мне — хоть что-нибудь
ястребиного пуха мне, о опери мне глазницы, чтоб можно во все,
чтоб во все мне глаза мне смотреть — не проглядеть,
нафталиновой кровью блистать по щекам,
по рукам и ногам.

Эх, не там я, не здесь, где меня оставляли, не сторож ему —
не проси, не проси, чтобы встал в человеческий рост,
как искусство сдирания кожи дракона пьянит,
и не столько остёр наконечник стрелы, сколь ядовит.

О китайская грамота нежного русского слова...
изумрудная поросль пробьёт завшивленный рот,
как словесная плоть, оставляя одежды, течёт,
как империя речи, чахотка, кленовый сироп…

и дырявит метель, не впуская обратно, зоркий и колкий
леденящий рёбра зрачок.